— Егор Андреевич, ваш путь начался на съёмочных площадках вашего отца. Какой главный урок вы вынесли из того времени?

— Да, когда я учился в Кембридже, на летних каникулах отец брал меня на несколько своих картин. Это был «Танго и Кэш», большой голливудский проект с Сильвестром Сталлоне и Куртом Расселом, «Ближний круг» с Лолитой Давидович и Бобом Хоскинсом, «Гомер и Эдди» с Джеймсом Белуши и Вупи Голдберг. Я работал ассистентом на съёмках в Лос-Анджелесе, ассистентом на постпродакшене в Лондоне. Если честно, в то время меня мало интересовал профессиональный процесс – гораздо больше интересовали девушки и последняя модель CD-плеера. Но главный урок я всё же извлёк: успех фильма зависит от атмосферы на площадке и от того, какая у режиссёра власть — не официальная, а власть над сознанием творческих людей, насколько они тебе доверяют.

— Ваша семья — целая династия. Как культурная среда повлияла на ваше представление о профессии?

Источник фото здесь и далее: Дмитрий Каманин 

  — Мне кажется, культурная среда повлияла на меня косвенно, на подсознательном уровне: до довольно позднего возраста я не собирался становиться режиссёром и не знал, кем буду. Но сама атмосфера в семье, наши застолья, кабинет отца, кабинет Никиты, моего дяди, конечно, влияли: все разговоры были о кино. За столом вечером собирались Сергей Фёдорович Бондарчук, Олег Павлович Табаков, Люся Гурченко. Бывали Де Ниро, Марчелло Мастрояни, Чингиз Айтматов, Эдуард Артемьев. Разговоры были о последних фильмах, спектаклях, книгах, музеях, хотя были и вполне тривиальные: какой-нибудь народный артист мог поинтересоваться у другого, где купить новую зимнюю резину для «Волги».

Мы с двоюродным братом Степаном, сыном Никиты, к сожалению, не очень это ценили и старались как можно быстрее убежать из-за стола. В кабинете у отца, в мусорном ведре, всегда валялись куски плёнки, которые мы рассматривали, — и вдруг можно было найти, например, кадры с обнажённой Еленой Кореневой, что нас, конечно, интриговало. Одним словом, та общая атмосфера творчества в отрочестве запала мне в душу и до поры находилась в латентном состоянии. В Кембридже я изучал Рембрандта, Дюрера, английских романтиков, Вермеера, Ван Гога — и, смотря на картины великих художников, во многом воспринимал мир через прямоугольное полотно, то есть через экран. Всё это вместе постепенно и сформировало меня как человека творческой профессии.

— Почему, вернувшись в девяностые, вы начали с рекламы?

— После университета, честно говоря, не знал, чем заниматься: кому нужны искусствоведы, особенно в России девяностых. Страна выбрала капиталистический путь, и реклама стала двигателем бизнеса – она была нужна всем, кто продавал товары и услуги. Наша компания PSTVC была одним из пионеров рынка. И поскольку реклама – это всё-таки не кино, то я сразу почувствовал себя полностью самостоятельным автором: начни я с кинофильмов, меня, наверное, мучили бы мысли о том, где я самостоятелен, а где нет.

— Как после рекламы вы решились на дебют в большом кино?

— По прошествии пяти лет известный продюсер Игорь Толстунов предложил мне снять первый фильм. К тому времени я снял около 150 рекламных роликов и спродюсировал более тысячи, так что на площадке чувствовал себя уверенно и без особого трепета согласился. Главным достижением «Затворника», отмеченного во Франции призом за лучший дебют, я считаю то, что я его просто снял — не отказался, хотя зарплаты в кино тогда были гораздо ниже, чем в рекламном бизнесе.

Я очень боялся, что фильм обвинят в клиповом монтаже: нас на заре нового русского кино постоянно в этом обвиняли, — и снимал очень большими, длинными кусками, с которыми потом не знал, что делать на монтажном столе. Но главное — я почувствовал форму полного метра и, когда начал снимать «Антикиллер», уже ощущал себя на площадке очень уверенно.

— Ваш «Антикиллер» стал культовым боевиком начала нулевых. Как вы поймали эстетику эпохи и как вообще пришли к этому проекту?

— Это жёсткое кино, особенно для того времени: мы даже придумали новый термин – не боевик, а «психовик», потому что все герои там по сути психи. Мы только что прожили девяностые – разборки, ларьки, война всех против всех; у нас были знакомые из криминального мира и консультанты – и с той стороны, и со стороны силовых структур. Повлияли и мои вкусы – в своё время Тарантино и Вим Вендерс с «Небом над Берлином», а в начале собственного кинопути – корейский экшен: их эстетизированное насилие и жёсткая манера были мне близки, хотя последователем я не стал ничьим. Кстати, в «Антикиллер» я пришёл от безысходности: олигарх, который собирался финансировать «Охоту на пиранью», был вынужден сбежать за границу, а группа была собрана, мы стояли на низком старте, и тут мне предложили роман Даниила Корецкого.

— Расскажите об экранизации вашего легендарного «Авиатора».

— В этом случае фильм выбрал меня, а не наоборот: ко мне обратился продюсер Сергей Катышев, который несколько лет не мог запустить проект. К тому времени на картине сменилось несколько авторов, в том числе Юрий Арабов – он написал сценарий и, к сожалению, скончался: я даже не успел с ним поговорить. Я прочитал его текст, но посчитал, что его нужно переделывать. Пригласил моего товарища Мирослава Станковича, и мы полностью переписали сценарий – было 26 редакций. Но когда пытаешься уместить роман на 700 страниц в рамки хронометража фильма, серьёзные срезания углов неизбежны, поэтому главным для нас было передать не букву, а атмосферу романа, его воздух, запах, природу чувств героев.

— Как строилась ваша работа с Константином Хабенским и другими актёрами «Авиатора»?

— Я считаю, что самое главное в кинофильме — это сценарий: по плохому сценарию вряд ли можно снять хороший фильм, а по хорошему можно снять и не очень хороший. Как я уже сказал, сценарий мы переделывали очень долго, и Женя Водолазкин принимал в этом участие — он был очень щедр и милостив, не высказывал претензий, как это делают многие авторы: «Вы изуродовали мой роман». Поскольку мы серьёзно вложились в сценарий эмоционально, потом на площадке было очень легко. Мне было легко работать и с Костей Хабенским, и с Сашей Горбатовым, и с Дашей Кукарских, и с Женей Стычкиным, и с Виталием Кищенко. Нам удалось собрать удивительный кастинг: Антон Шагин, Алексей Кравченко, Наталья Вдовина, Женя Добровольская — к сожалению, это был её последний фильм. У меня не было ни одного конфликта с артистами, ни одного недопонимания — с точки зрения взаимодействия это было наслаждение.

— Но со стороны поклонников романа после выхода ленты были упрёки. Как вы вообще относитесь к критикам?

— Я отдавал себе отчёт, что часть поклонников Водолазкина будет крайне недовольна, но часть уловит глубинное сходство — я к этому был готов: за почти тридцать лет в кино я стал толстокожим. А что касается профессиональных критиков, то я их давно не читаю. Лет пятнадцать назад меня ещё интересовало их мнение, пока я не повстречался с некоторыми из них и не понял: это достаточно тусклые, невзрачные люди — несостоявшиеся режиссёры и сценаристы. Легко сказать: «Ой, не получилось». Но почему же ты сам ничего в жизни не сделал, кроме того что ругаешь других? Поэтому отношусь к ним с трогательной жалостью — они мне давным-давно неинтересны.

— Известно, что ещё одна ваша работа – «Большой дом» – создана по рассекреченным делам и теме блокады. Почему вы согласились на этот проект где граница между правдой и вымыслом?

— Тема блокады – огромная, трагическая. К тому времени было рассекречено несколько дел КГБ, НКВД, ФСБ, и их нужно было объединить в один сериал – хотя дела эти относились к разным эпохам, между ними было двадцать лет. Задача была амбициозная и, я не побоюсь слова, патриотическая, поэтому я согласился даже с небольшим бюджетом. Естественно, степень художественного вымысла должна была быть высокой – мы проходили консультации в ФСБ, и нам очень помогли.

— Что в историческом проекте сложнее всего передать зрителю?

— Чем дальше от нас исторический период, тем в каком-то смысле легче: меньше документов, меньше фотографий — а с какого-то момента их просто нет, есть только картинки. Поэтому непосредственное прошлое, XX век, делать труднее, чем какое-нибудь Средневековье. Я помню, смотрел американский фильм, где древние греки жили в монгольских юртах. Художнику-постановщику, наверное, понравилась картинка юрты — и он подумал: «Почему бы моим грекам не пожить в монгольских юртах?»

У незнающих людей это нормально прокатило, ведь мало кто в западном мире знает, как выглядит монгольская юрта. Но у людей, которые это знают, возникают вопросы. А если ты делаешь картину о яростном и трагическом периоде, таком как блокада Ленинграда, то это огромная ответственность: сложно не сделать клюкву какую-то. Мы работали в Петербурге, и в моей съёмочной группе было много людей, чьи бабушки и дедушки пережили блокаду. Мы очень аккуратно, нежно и трепетно относились не столько к внешнему проявлению исторического периода: как люди были одеты, а стёкла заклеены крест-накрест, — а к тому, что люди могли испытывать в этом замороженном, страшном Ленинграде, под бомбёжками, со страшной преступностью, чтобы с экрана веяло холодом и в глазах актёров транслировался голод. И, судя по отзывам петербуржцев, нам это удалось.

— Вы сняли документальный телефильм «Я был советским писателем» о Сергее Михалкове. Как родственные отношения влияли на вашу работу?

— Мне кажется, вообще никакой необходимости в дистанции не было. Сергей Владимирович Михалков — мой дед, я его старший внук, старший сын старшего сына. Мы всегда были очень дружны, и, слава богу, я был достаточно взрослым, чтобы успеть с ним и водочки попить, и о женщинах поговорить. Поэтому режиссёрская дистанция могла бы даже помешать: мы просто разговаривали так, как обычно разговариваем. Я очень любил моего деда. И, кстати, название «Я был советским писателем» — это его фраза. Я спросил: «Скажи, как мне назвать фильм?» Он отвечает: «Назови, пожалуйста, фильм "Я был советским писателем"».

— Что ещё нового «варится» сейчас на вашей творческой кухне?

— Однажды Никиту Сергеевича спросили, какие у него проекты, и он ответил: «У меня проектов как пельменей в кастрюле: какой первый выловлю – тот и ем». Вот так же сейчас и у меня: около десяти проектов, и какой первый дойдёт до подготовительного периода – тот и буду снимать. Это исторический сериал о Дальнем Востоке, мистическая драма о Петербурге, большой военный сериал о разных войнах России и – отдельно – сериал об СВО, фильм о современной молодёжи, который должен сниматься в Забайкалье.

— Скажите, вы больше сторонник загородной или городской жизни?

— Я, безусловно, сторонник загородной жизни и, как это ни смешно прозвучит, особенно в вашем издании, первую половину жизни я провёл на Рублёвке, а вторую провожу на Новой Риге. Я безмерно любил дачу моего деда и бабушки Натальи Петровны Кончаловской: это всегда был побег от школы, от родительского контроля, от обрыдлых официальных занятий, это всегда была свобода. С самого раннего детства я обожал приезжать к бабушке; мы с двоюродным братом Степаном Михалковым замечательно проводили там время с друзьями. Эта любовь сохранилась на всю жизнь. Поэтому, как только я получил возможность жить в загородном доме — смог его построить, оборудовать, — я переехал в деревню. Я живу на Новой Риге уже двадцать лет, и в Москве за эти годы ночевал, наверное, три или четыре раза. Конечно, я ночевал в Петербурге, потому что много снимаю там. Но домом я считаю Подмосковье, хотя у меня московская прописка.

— И напоследок: три ваших главных жизненных принципа.

— Терпеть не могу незаконченных вещей: если я что-то начал, обязательно закончу, даже если оно вдруг перестало мне нравиться. Всегда выполняю обещания. И третий, самый важный: моя страна для меня всегда на первом месте. Неважно, как она называется – Советский Союз, Российская Федерация или Российская империя. Я истинный патриот, и это не подлежит обсуждению.